70b9f162     

Сердюченко Валерий - Странная Проза Шломо Вульфа



Валерий Сердюченко
Странная проза Шломо Вульфа
Литератор в сегодняшнем мире смотрится белой вороной. Когда меня
спрашивают, кем и где я работаю, я ограничиваюсь званием доцента
университета и доктора наук, интуитивно избегая дальнейших уточнений.
"Доцент, доктор наук" звучит покамест достаточно респектабельно, а
"писатель, литературный критик" вызывает у собеседника вполне оправданную
оторопь. Чтобы быть писателем в наши дни, нужна особая конституция личности
и своеобразный героизм. И уж совсем удивительно существование писателя в
нынешнем деловом, промышляющем, насквозь прагматичном Израиле. Вот уж кто
служит своим парнасским богам не благодаря, а вопреки здравому житейскому
смыслу. Кругом шум и суета, жестокая ярмарка жизни, а он пишет, пишет, пишет
- остановись, несчастный! Твой почтовый ящик ломится от счетов и
предупреждений, в квартире мерзость запустения, за твоей спиной домочадцы
помавают пальцем у виска ... - не слышит. Лев Толстой сравнил однажды
писателя с землепашцем, идущим за плугом и делающим на каждом третьем шаге
танцевальное па. Простим ехидному старцу его аналогию, но что делать
человеку, которого Бог и природа приговорили к этим "па", как к форме
существования? Он не сеет и не пашет, зато находит в прозе пахарства смыслы,
недоступные нам, простым смертным. Простой смертный с тупостью и упрямством
муравья совершает свой жизненный круг, а у писателя не так: он прозревает в
этой жизни ее инфракрасные и ультрафиолетовые зоны, ему дано выразить в
словах внеязыковое содержание мира, он герменевт, ворожитель, сталкер. Мы
всего лишь теплы - он сразу холоден и горяч; он либо смеется либо плачет,
восторгается либо тоскует и открывает шекспировские "to be or not to be" в
любом мгновении жизни. В человеческом "множестве" он как одинокая птица на
кровле, сиротливый тростник на ветру. Вот он, бледный очкарик, непризнанный
Иеремия, ломающий руки на обочине при виде того, как люди несутся в
очередную пропасть и мглу - кому он нужен? "Если ты такой умный, то какого
хрена цепляешься к нам, глупым? А? То-то и оно." После чего жизнерадостное
"множество" исчезает за очередным поворотом, пригрозив непрошеному витии
кулаком.
Они есть в любом, в том числе в израильском национальном организме, и
один из них - Шломо Вульф.
Шломо Вульф дебютировал в русскоязычной литературе Израиля повестью
"Убежище" (1998 г.) и с тех пор беспрерывно стучится в читательские сердца.
Здесь и повести, и романы, и экспериментальная проза, для которой сам автор
нашел снайперски точное обозначение: "еврейская фантастика". Он публикуется
одновременно в "бумажных" изданиях и в Internet. Знаменитая электронная
"Библиотека Мошкова" насчитывает уже 12(!) произведений, принадлежащих перу
Шломо Вульфа. Перед нами пример редкостного, почти подвижнического служения
литературной музе. А вместе с тем имя Шломо Вульфа не страдает избытком
популярности в профессиональных писательских кругах. Оно смотрится одиноким
даже среди редеющего литературного стада Израиля. Оно вызывает недоумение и
раздражает. Постараемся объясниться.
С одной стороны, проза Шломо Вульфа безусловно патриотична. С другой -
в ней так много анафем еврейскому народу, что временами хочется обвязать
голову мокрым полотенцем и выпить бутыль валерьянки.
Собственно говоря, патриотична вся современная израильская литература.
Автору сего уже приходилось отмечать, что она в девяти случаях из десяти
упирается в роковое "кто мы, евреи?" Весь духовно-психологический строй



Назад