70b9f162     

Сергеев-Ценский Сергей - Молчальники



Сергей Николаевич Сергеев-Ценский
Молчальники
Поэма
I
Трое молчальников было в Успенском монастыре: о.Парфений, о.Власий и
о.Глеб.
Монастырь был большой и богатый, и большой и богатый лежал вокруг него
город с высокими домами, с длинными пестрыми улицами, с дымным небом.
Трудно было молчать там, где кричал от боли каждый атом воздуха, где
улица властно врывалась в монастырь и монастырь обнимался с улицей, но они
трое упорно молчали - о.Парфений двенадцать лет, двое других по девяти.
Когда пришел в монастырь о.Парфений, степенный сутулый лапотник с
широким лицом и усталыми глазами, он сказал старику настоятелю:
- Говорить - только беса тешить, отец игумен: кроме молитв, что ни
скажи, - все ему в угоду... Дозволь мне тихомолкой пожить, угодникам
потрудиться.
И игумен дозволил.
Отец Парфений чистил монастырский двор, возил воду, тесал камень для
построек, свято нес добровольное иго всех тяжелых и грязных работ и молчал.
Через три года был принят о.Власий, испитой, зеленолицый, низенький
сапожник из города. Он долго присматривался ко всем, долго искал себе
подвига по душе и, наконец, решился последовать примеру о.Парфения.
- К чему многоглаголание? - говорил он. - Сказано в Писании, что несть
в нем спасения... Суесловие - это одно праздное провождение времени... Такое
мое мнение преимущественное.
И, решившись волею вырвать у себя язык, он действительно замолчал и
молча целыми днями шил и чинил тяжелые сапоги в братской мастерской.
Отец Глеб пришел вскоре после о.Власия. Был он длинноволосый,
задумчивый, одетый по-господски.
Когда спросили его, что он может делать в братстве, он кротко ответил:
- Владею кистью. Хочу молчать.
Его поместили в иконописню, но там он мало работал, ссылаясь на
недужность. Он ходил по аллеям монастырского сада задумчивый и одинокий. Он
не любил церковной службы, и за это монахи сторонились его и считали, что
рассудок его помутился.
Все трое жили они в смежных кельях, высоко над пестрой и шумной улицей,
отчетливо видной из-за монастырской стены.
II
Улица была звонкая, и это больше чувствовалось ночью, чем днем.
Днем в солнечном свете тонули звуки, как шаги в мягких коврах, ночью
они были одни, и просторно им было в пустой темноте. Они влетали сквозь окна
и двери в кельи молчальников и были сложные и живые.
Когда они реяли, дребезжащие, мелкие, похожие на свинцовую дробь, - в
кельях знали, что это колеса извозчичьей пролетки подпрыгивают на камнях
мостовой; когда они вползали, грузные и тупые, как осенние облака, - в
кельях знали, что это движутся длинные воза с какою-то тяжелой кладью; когда
они влетали неожиданно, тревожные, резкие, острые, как ножи, - там знали,
что это человек бьет человека.
Человек был кругом, во всех звуках, и когда ночью улица мешала им
спать, они трое рисовали себе, каждый по-своему, образ многоликого человека
с беспокойной складкой бровей. В человеке этом билась мысль и резала мозг, и
от боли он кричал; его крики будили даль и оживляли набросанные им кругом
камни.
А перед тем как заснуть, монахи видели согнутые спины, мерцающие,
ищущие глаза, прямые, быстрые ноги. Все они то расходились, то сходились,
плавали, таяли в голубом свете - черные тени, съедаемые сном; потом они
сразу бросались куда-то в бездну и тянули их с собою. В этой бездне они были
смелее, легче появлялись и легче исчезали. Там тоже была улица; по обеим
сторонам ее тяжело стояли вросшие в небо и землю дома, и все шли, и все
ехали, и все кричали люди.
Молчальники спал



Назад